Энгельс Фридрих. Положение в Германии. Письмо третье редактору «Northern Star»

Дек 5 2013

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

РЕДАКТОРУ «NORTHERN STAR»

Милостивый государь!

Я должен извиниться перед вами и вашими читателями за кажущуюся небрежность, — за то, что я прервал на столь долгий срок начатую мной для вашей газеты серию статей о положении в Германии. Вы, однако, можете быть уверены, что только необходимость посвятить целиком несколько недель немецкому движению могла отвлечь меня от взятой на себя приятной задачи познакомить английскую демократию с положением вещей в моей родной стране.

Ваши читатели, наверное, помнят то, что я писал в первом и втором письме. Я рассказал там, как старые, гнилые порядки в Германии были уничтожены французскими армиями между 1792 и 1813 гг.; как Наполеон был свергнут союзом феодалов, т. е. аристократов, и буржуа, т. е. торгового и промышленного среднего класса Европы; как в последующих мирных переговорах германских князей надули их союзники и даже побеждённая Франция; как был выработан Германией Союзный акт и каким образом установился современный политический порядок в Германии; и как Пруссия и Австрия, побуждая мелкие государства давать конституции, сами сделались исключительными хозяевами Германии. Оставляя в стороне Австрию как полуварварскую страну, мы приходим к заключению, что Пруссия представляет именно тот плацдарм, на котором будет решаться будущая судьба Германии.

В последнем нашем письме мы указывали, что прусский король Фридрих-Вильгельм III, избавившись от своего страха перед Наполеоном, провёл несколько счастливых, безмятежных лет, пока ему не представилось новое пугало — «революция». Посмотрим теперь, как «революция» проникла в Германию.

После падения Наполеона, события, которое короли и аристократы того времени, повторяю, полностью отождествляли с поражением французской революции, или просто революции, как они ее называли, — после 1815 г. во всех странах антиреволюционная партия держала в своих руках бразды правления.

[573]

Феодальные аристократы правили во всех кабинетах от Лондона до Неаполя, от Лиссабона до С.-Петербурга. Однако буржуазия, которая оплатила расходы по всему этому предприятию и участвовала в нём, также хотела получить свою долю власти. Отнюдь не её интересы выдвигались на первый план реставрированными правительствами. Наоборот, они повсюду пренебрегали интересами буржуазии, более того, совершенно откровенно с ними не считались. Проведение английского хлебного закона в 1815 г. — наиболее яркий пример явления, которое наблюдалось повсюду в Европе. А между тем буржуазия была тогда сильнее, чем когда-либо раньше. За это время торговля и промышленность распространились повсюду и наполнили кошельки богатых буржуа; рост благосостояния буржуазии проявлялся в росте спекуляции, в растущем спросе на предметы комфорта и роскоши. Она не могла продолжать спокойно подчиняться господству класса, чей упадок подготовлялся веками, чьи интересы были противоположны её интересам, чьё кратковременное возвращение к власти было делом её же рук. Борьба между буржуазией и аристократией была неизбежна; она началась почти тотчас же после заключения мира.

Буржуазия, сила которой определяется исключительно деньгами, не может приобрести политическую власть иначе, чем сделав деньги единственным критерием законодательной дееспособности человека. Все феодальные привилегии, все политические монополии минувших веков должны раствориться в одной великой привилегии и монополии денег. Вот почему политическому господству буржуазии свойственно принимать либеральный облик. Буржуазия уничтожает все старые различия между отдельными сословиями, сосуществующими в стране, все основанные на произволе привилегии и льготы; она вынуждена положить принцип выборности в основу управления — в принципе признать равенство, вынуждена освободить печать от оков монархической цензуры, ввести суд присяжных, чтобы освободиться от особого судейского сословия, образующего государство в государстве. Пока речь идёт обо всём этом, буржуа кажутся настоящими демократами. Но буржуазия вводит все эти улучшения лишь постольку, поскольку все прежние индивидуальные и наследственные привилегии заменяются привилегией денег. Так, введением имущественного ценза для права избирать и быть избранным она делает принцип выборности достоянием только своего класса. Принцип равенства снова устраняется посредством сведения его к простому «равенству перед законом», что означает равенство несмотря на неравенство между богатым и бедным, равенство в условиях

[574]

существующего главного неравенства, что означает, короче говоря, просто называть неравенство равенством. Так, свобода печати является уже сама по себе привилегией буржуазии, ибо печатание требует денег и покупателя для печатного произведения, а покупатели опять-таки должны иметь деньги. Так, суд присяжных является привилегией буржуазии, ибо принимаются надлежащие меры, чтобы в присяжные выбирались только люди «респектабельные».

Я счёл необходимым сделать эти немногие замечания по вопросу о правлении буржуазии, чтобы объяснить два факта. Во-первых, что во всех странах за время между 1815 и 1830 гг. демократические по существу движения рабочего класса были более или менее подчинены либеральному движению буржуазии. Рабочие, хотя они и были более передовые, чем буржуазия, не могли ещё увидеть коренное различие между либерализмом и демократией — между эмансипацией буржуазии и эмансипацией рабочего класса; они не могли уловить разницу между свободой денег и свободой человека, пока деньги не были освобождены политически, пока буржуазия не стала исключительно правящим классом. Поэтому демократы в день Питерлоо намеревались подать петицию не только о всеобщем избирательном праве, но также и об отмене хлебного закона; поэтому пролетарии сражались в 1830 г. в Париже и были готовы вступить в бой в 1831 г. в Англии — за политические интересы буржуазии. Во всех странах буржуазия была между 1815 и 1830 гг. наиболее сильной составной частью революционной партии и поэтому руководила ею. Рабочий класс неизбежно является орудием в руках буржуазии, пока буржуазия сама революционна или прогрессивна. Поэтому отдельное движение рабочего класса в подобном случае всегда имеет второстепенное значение. Но с того самого дня, когда буржуазия получает всю полноту политической власти, с того дня, когда все феодальные и аристократические привилегии уничтожаются властью денег, с того дня, когда буржуазия перестаёт быть прогрессивной и революционной и сама уже не движется вперёд, — с этого именно дня движение рабочего класса становится ведущим и превращается в общенациональное движение. Отмените сегодня хлебные законы, и завтра Хартия станет центральным вопросом в Англии, завтра, чартистское движение проявит ту силу, ту энергию, тот энтузиазм и ту настойчивость, которые обеспечат ему успех.

Второй факт, для объяснения которого я решился сделать несколько замечаний о правлении буржуазии, относится исключительно к Германии. Немцы, будучи нацией теоретиков,

[575]

не искушённых в практических делах, приняли за святые истины лживые и. пошлые фразы французской и английской буржуазии. Немецкая буржуазия была довольна тем, что могла спокойно заниматься своими частными делишками, не выходившими за рамки мелкого предпринимательства. Там, где ей дали конституцию, она кичилась своей свободой, но мало вмешивалась в политические дела государства; там же, где не было конституции, она была рада, что избавлена от беспокойства избирать депутатов и читать их речи. В рабочем классе сказывалось отсутствие того могучего рычага, который в Англии и во Франции пробудил рабочих от спячки, — сказывалось отсутствие развитой промышленности и обусловленного ею господства буржуазии. Рабочие поэтому оставались спокойными. Крестьянство, в тех частях Германии, где современные французские учреждения опять были заменены старым феодальным режимом, чувствовало гнёт, но это недовольство ещё нуждалось в дополнительном стимуле, чтобы прорваться в виде открытого возмущения. Таким образом, революционная партия в Германии с 1815 по 1830 г. состояла только из теоретиков: сторонники её рекрутировались в университетах, она состояла из одних студентов.

В Германии оказалось невозможным восстановить старую систему, существовавшую до 1789 года. Изменившиеся условия принудили правительства изобрести новую систему, специфическую для Германии. Аристократия хотела управлять, но была слишком слаба; буржуазия не имела ни желания управлять, ни достаточной силы для этого; однако та и другая вместе были достаточно сильны, чтобы принудить правительство к некоторым уступкам. Формой правления стала поэтому некая ублюдочная монархия. Конституция в некоторых государствах давала аристократии и буржуазии видимость гарантий; во всех остальных существовало бюрократическое правительство, т. е. такая монархия, которая якобы заботится об интересах буржуазии посредством хорошей администрации, но этой администрацией руководят аристократы, и действия её, поелику возможно, скрыты от глаз общества. В результате образуется особый класс административных правительственных чиновников, в руках которых сосредоточена главная власть и которые противопоставляют себя всем остальным классам. Это — варварская форма буржуазного правления.

Но эта форма правления не удовлетворяла ни «аристократов», «христианских германцев», «романтиков», «реакционеров», ни «либералов». Поэтому они объединились против правительства и образовали тайные студенческие общества. Из объединения

[576]

этих двух сект, — ибо партиями их нельзя назвать, — возникла секта ублюдочных либералов, которые в своих тайных обществах мечтали о германском императоре в порфире, с короной, со скипетром и прочими аксессуарами власти, не исключая длинной седой или рыжей бороды, об императоре, окружённом сословным собранием, в котором каждое сословие — духовенство, дворянство, горожане и крестьяне — заседало бы отдельно. Это была самая нелепая смесь феодальной грубости и современного буржуазного обмана, какую только можно себе представить. Но это было самым подходящим делом для студентов, которые жаждали энтузиазма, всё равно по какому поводу и какой ценой. Однако эта смехотворная специфическая мешанина, с одной стороны, и революции в Испании, Португалии и Италии 153, движение карбонариев во Франции 154 и движение за реформу в Англии 155, с другой стороны, напугали монархов почти до потери рассудка. Для Фридриха-Вильгельма III «революция» — под этим словом понимались все эти различные и отчасти противоречивые движения — стала пугалом.

Целый ряд арестов и массовые преследования подавили эту «революцию» в Германии; французские штыки в Испании и австрийские в Италии на короткое время обеспечили легитимным королям восшествие на престол и божественные права. Даже божественное право турецкого султана вешать и четвертовать своих греческих подданных нашло на время поддержку Священного союза, но факт был слишком вопиющим, и грекам разрешили уйти из-под турецкого ига.

Наконец три дня в Париже 156 дали сигнал для общего взрыва недовольства буржуазии, аристократии и народа во всей Европе. Аристократическая польская революция была подавлена; французской и бельгийской буржуазии удалось обеспечить себе политическую власть. Английская буржуазия также добилась этой цели посредством билля о реформе. Восстания в Италии, частью народные, частью буржуазные, частью национальные, были подавлены. А в Германии многочисленные восстания и волнения свидетельствовали о наступлении новой эры оживления народных и буржуазных движений.

Новый и бурный характер либерального движения в Германии с 1830 по 1834 г. показал, что буржуазия сама взялась за разрешение вопроса. Но так как Германия разделялась на многочисленные государства, из которых почти каждое имело свои таможенные пошлины и свой налоговый тариф, то эти движения не были объединены общими интересами. Немецкая буржуазия хотела добиться политической свободы не для того, чтобы привести общественные дела в соответствие со своими

[577]

интересами, а потому, что она стыдилась своего рабского положения по сравнению с французами и англичанами. Её движение было лишено той реальной основы, которая обеспечила успех либерализма во Франции и в Англии; её интерес к вопросу был значительно более теоретическим, чем практическим; немецкая буржуазия в общем была, что называется, незаинтересованной. Этого нельзя сказать о французских буржуа 1830 года. На следующий день после революции Лаффит сказал: «Теперь будем управлять мы, банкиры», и они правят по сей день. Английская буржуазия также очень хорошо знала, чего хотела, когда установила имущественный ценз в десять фунтов 157; но немецкие буржуа, будучи, как мы уже говорили, людьми невысокого полёта, были только восторженными почитателями «свободы печати», «суда присяжных», «конституционных гарантий для народа», «прав народа», «народного представительства» и тому подобного, причём всё это они считали не средствами, а целью; они принимали тень за сущность и поэтому ничего не получили. Однако этого движения буржуазии было достаточно, чтобы вызвать несколько десятков революций, — из которых две или три имели некоторый успех, — большое число народных собраний, много разговоров и газетного хвастовства и очень слабое начало демократического движения среди студентов, рабочих и крестьян.

Незачем входить здесь в довольно утомительные подробности этого шумного и потерпевшего неудачу движения. Повсюду, где только было завоёвано что-нибудь существенное, как, например, свобода печати в Бадене, германский сейм вмешивался и накладывал свой запрет. Весь этот фарс закончился повторением массовых арестов 1819 и 1823 гг. и тайным союзом всех германских князей, заключённым в 1834 г. на конференции делегатов в Вене для противодействия всякому дальнейшему распространению либерализма. Решения этой конференции были опубликованы несколько лет тому назад 158.

С 1834 до 1840 г. в Германии замерло всякое общественное движение. Деятели 1830 и 1834 гг. были либо в тюрьме, либо рассеяны в чужих краях, куда они спаслись бегством. Те, кто во время подъёма движения соблюдали свойственную буржуазии осторожность, продолжали бороться против растущей строгости цензуры и растущего равнодушия и безразличия буржуазии. Лидеры парламентской оппозиции продолжали ораторствовать в палатах, но правительства умели находить меры для обеспечения себе большинства голосов. Казалось, не было никакой возможности вызвать новый подъём общественного движения в Германии; правительства делали всё, что им заблагорассудится.

[578]

Во всех этих движениях буржуазия Пруссии не принимала почти никакого участия. Рабочие выражали своё недовольство в этой стране посредством многочисленных волнений, не имевших, однако, определённой цели, а следовательно не приведших к каким-либо результатам. Апатия пруссаков составляла главную силу Германского союза. Она показывала, что в Германии не настала ещё пора для общего движения буржуазии.

В следующем письме* я перейду к движению последних шести лет, если только мне удастся собрать необходимый материал, чтобы охарактеризовать дух германских правительств на примере некоторых их действий, по сравнению с которыми действия вашего несравненного министра внутренних дел покажутся совершенно невинными 159.

Остаюсь, милостивый государь, с уважением,

Ваш немецкий корреспондент

20 февраля 1846 г.

Написано Ф. Энгельсом

Напечатано в газете «The Northern Star»
№ 438, 4 апреля 1846 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

------------

В дальнейших номерах газеты обещанное письмо Энгельса не появилось. Ред.

[579]

Примечания

153. Речь идёт о буржуазной революции в Испании, начавшейся в январе 1820 г., и о революционных выступлениях в Неаполе и Палермо в июле 1820 г., в Португалии в августе 1820 г., в Пьемонте в марте 1821 года. Революционное движение было подавлено интервенцией Священного союза, направившего французские войска в Испанию и австрийские в Италию. — 577.

154. Французское тайное заговорщическое общество карбонариев было основано в конце 1820—начале 1821 г. по образцу итальянского общества того же названия. Французские карбонарии, объединявшие в своих рядах представителей различных политических направлений, ставили себе целью свержение монархии Бурбонов. В 1822 г. был организован заговор для осуществления одновременного восстания в военных гарнизонах ряда городов (Бельфор, Ла-Рошель и др.). После провала заговора и казни некоторых руководителей общество карбонариев фактически прекратило свою деятельность. — 577.

155. Имеется в виду подъём массового демократического движения в Англии в 1816—1819 годах; движение протекало под лозунгом борьбы за реформу избирательного права. — 577.

156. Речь идёт об июльской буржуазной революции 1830 г. во Франции. —577.

157. По избирательному закону 1832 г. в Англии право голоса в городах получили собственники и арендаторы домов, приносящих не менее 10 ф. ст. дохода в год. — 578.

158. Решением, зафиксированным в заключительном (от 12 июня 1834 г.) протоколе конференции представителей германских государств в Вене, государи обязались оказывать друг другу поддержку в борьбе против либерального и демократического движения. Этот документ был опубликован либеральным публицистом Велькером в книге «Wichtige Urkunden fur den Rechtszustand der deutschen Nation» («Важные документы о правовом положении германской нации»), изданной в Маннгейме в 1844 году. — 578.

159. Английский министр внутренних дел Дж. Р. Дж. Грехем вызвал возмущение демократических кругов тем, что в 1844 г. в угоду австрийскому правительству отдал приказ почтовому ведомству предоставлять полиции для перлюстрации письма итальянских революционеров-эмигрантов. — 579.

Рубрика: